Трещина в анусе деда Ганса
Трещина в анусе деда Ганса (в семейных преданиях — «петровичева хворь», «заноза с тылу», в записях Людмилы — кратко «сзади») — задокументированный довоенный медико-бытовой эпизод из биографии Ганса Петровича, относящийся к разряду скрытых страданий главнокомандующего грядок. По устным свидетельствам, на протяжении нескольких сезонов дед переносил хроническую анальную трещину (народн. «разрыв по шву»), ни разу не обратившись к фельдшеру и не пожаловавшись вслух — что считается у дачных летописцев каноническим примером применения техники «молчать как Петрович» в условиях личного физического дискомфорта.
Происхождение названия
В летописной традиции эпизод именуется развёрнуто и без эвфемизмов — «Трещина в анусе деда Ганса» — в полном соответствии с правилом дачной хроники называть телесные недуги героев своими именами, «как огурец огурцом, а грыжу грыжей» (формула приписывается тёте Зине). Сама Людмила в устных пересказах использовала только короткое и обиходное «у деда сзади», не уточняя анатомии; это, по мнению летописцев, объясняется не стыдливостью, а экономией речи — той же, что заставляла бабку годами называть Apple Computer 1 просто «ящиком».
Этиология
Согласно бытующей в деревне реконструкции, к возникновению трещины у Петровича привела совокупность нескольких факторов, каждый из которых по отдельности дачная медицина считает терпимым, а в сочетании — «гарантированной задницей» (термин тёти Зины):
- Кирза круглый год. По свидетельству семейного предания (см. Ганс Петрович#Ранние годы), дед с детства ходил в кирзовых сапогах в любую погоду, в том числе по мокрой глине и навозной жиже. Постоянная сырость в области поясницы и таза летописцами признаётся первой причиной хронического переохлаждения.
- Папиросы натощак. Утренний ритуал «первой папиросы на завалинке против ветра» (см. Ганс Петрович#Привычки и быт) практиковался без завтрака и, как следствие, без регулярного стула. Махорочный кашель при этом давал многолетнюю натужную нагрузку на нижний этаж.
- Лопата без поясницы. Петрович, по преданию, копал «от пятки, а не от спины», то есть всем телом сразу, без сгибания в коленях. Такая техника, эффективная против тяжёлой целины, считается у деревенских костоправов прямой дорогой к разрыву по шву.
- Сидение на холодном. Завалинка, на которой дед просиживал утренние перекуры и вечерние молчания с Людмилой «на расстоянии трёх метров», в межсезонье отсыревала насквозь. Подкладывать что-либо под себя Петрович считал «бабьим делом».
- Навоз без перчаток и навоз внутрь. Хронический навозный конфликт с соседями приводил к тому, что дед годами таскал тяжёлые вёдра в гору, а застольные споры о навозе вызывали у него характерное напряжение, известное в семье как «петровичев натуг».
«У деда сзади оттого, что он спереди молчит. Что не скажет — то наружу другим концом просится.»
— тётя Зина, устное
Клиническая картина
Народная хроника описывает течение хвори у Петровича как ровное, без жалоб и без улучшений — состояние, которое в деревенской медицине называется «терпит, значит, живой». По косвенным признакам, отмеченным соседями, эпизод длился не менее трёх сезонов подряд (с поздней весны по раннюю осень, с зимней ремиссией под валенками).
Основные внешние проявления, по которым летописцы реконструируют недуг:
- Боковая посадка. Дед перестал садиться на завалинку ровно: опускался на одну ягодицу, чуть откидывался, опираясь рукой о доску. На прямой вопрос соседа отвечал «доска повело», хотя доска была новая.
- Удлинённая папироса. В период обострения папироса прикуривалась заранее, чтобы не вставать лишний раз с завалинки за спичками. Соседи замечали, что Петрович стал курить «вдвое медленнее, но втрое внимательнее».
- Походка через грядку. На дальние рубежи дед стал ходить не напрямую, а по дуге — обходя межу с подветренной стороны. Объяснял это тем, что «так короче для глаза», хотя любому глазу было видно, что дальше.
- Запрет на тачку. В разгар навозного конфликта Петрович впервые в жизни отказался катать тачку с навозом в гору, сославшись на «занозу с тылу». По преданию, это было единственное за всю биографию прямое признание деда в телесной слабости.
Лечение
Поскольку обращение к фельдшеру было категорически несовместимо с каноническим обликом деда, лечение легло целиком на Людмилу — в её бытовой ипостаси дачной знахарки. По устной хронике, бабка применила трёхчастный курс, записанный с её слов тётей Зиной на полях старого календаря:
- Сидячая ванна из ромашки и календулы в эмалированном тазу, «пока вода не остынет и дед не перестанет щуриться». Таз ставился на крыльце под навесом, чтобы Петрович мог одновременно курить и оборонять периметр глазами.
- Дегтярная мазь домашнего изготовления — берёзовый дёготь, отвар ромашки, ложка нутряного жира, щепоть соли. Накладывалась на ночь. Хранилась в банке с этикеткой «сзади».
- Запрет на кирзу в сырую погоду и временный перевод на валенки с галошами. Этот пункт Петрович соблюдал ровно один день, после чего самовольно вернулся в сапоги, объяснив это коротко: «валенок в борозде стыдно».
В отдельных пересказах упоминается также четвёртый, неофициальный пункт — стопка самогона «для размягчения характера», от которой дед отказывался со словами «а если миньоны». По свидетельству самой Людмилы, именно дегтярная мазь, а не ванны, дала перелом — «как намазала, так и замолчало».
Молчание как метод обезболивания
Отдельной строкой в эпизоде стоит психосоматическая часть лечения, выработанная Петровичем самостоятельно. Согласно деревенской традиции, дед применял к собственной хвори ту же технику, что и к провокациям соседей — «молчать как Петрович»:
- на прямой вопрос «что, прихватило?» — щурение и затяжка;
- на сочувственное «ты бы лёг, дед» — короткое «грядка не ляжет»;
- на медицинское «сходил бы к Зине, она травы знает» — пауза, плевок и уход за угол избы.
Этот стоический модус, по мнению летописцев, прямо повлиял на формирование того самого «петровичева спокойствия», с которым дед впоследствии встретил пулемётную очередь на капустном рубеже. В деревенской трактовке это выражено формулой:
«Кто молча с трещиной полсезона ходит, тому пулемёт уже не страшен.»
— анонимная сосЕдка, записано тётей Зиной
Завершение эпизода
Хроника не фиксирует точной даты окончания недуга. По косвенным признакам, к началу Войны грядок Петрович уже сидел на завалинке ровно, что считается у летописцев признаком полного выздоровления. Банка с этикеткой «сзади» хранилась в сенях на той же полке, где висел жёлтый трофейный шлем-очки миньона, и пережила деда: после похорон Людмила, по свидетельству соседей, не выбросила её, а «поставила поглубже, на всякий».
Каноническое значение
Эпизод «Трещина в анусе деда Ганса» имеет в дачной мифологии три уровня прочтения:
- Бытовой. Иллюстрация типичного недуга пожилого сельскохозяйственного труженика, переносимого без обращения к медицине. В этом смысле статья — памятник деревенскому терпению.
- Психологический. Доказательство того, что «молчать как Петрович» — это не риторический приём, а практическая дисциплина, выработанная на собственном теле. См. также петровичеву зарубку между бровей, которая, по версии тёти Зины, углубилась именно в этот период.
- Эсхатологический. В позднем поминальном цикле (см. Явление Петровича миньонам) отдельные толкователи указывают, что «опущенная не до конца правая рука» сидящего Петровича на единственной канонической иконе может объясняться не неполным прощением миньонов, а старой привычкой сидеть боком, оберегая левую сторону — то есть прямым иконографическим следом «петровичевой хвори». Эта версия считается маргинальной, однако открыто не опровергнута.